Творческий вечер
Бхакти Вигьяна Госвами · Алматы · 2018
Главы
Понимание Бога как высшей красоты
Шри Чайтанья Махапрабху принес в этот мир удивительное понимание Бога. Есть разные представления о Боге. Все так или иначе ищут Бога. Кланяются Богу, пытаются найти у него защиту или спасение.
Шри Чайтанья Махапрабху пришел и сказал, что Бог — это красота. Красота на самом деле — самая глубокая вещь в этом мире. И любовь, опыт любви непосредственно связан с этим чувством красоты.
Он цитировал «Тайттирия-упанишад»: «Расо вай сах». Он есть раса. Раса есть эмоциональный вкус, которого мы все так ищем.
И поэтому самый великий из последователей Шри Чайтаньи Махапрабху Рупа Госвами был величайшим поэтом. Писал стихи о Кришне.
Эти стихи — способ постичь его, прикоснуться с красотой. Звали его Рупа Госвами. Рупа значит красота. Он есть повелитель красоты. И я хотел читать свои стихи, что меня удивляет,
это то, каким образом изначальная красота, в которой есть Бог и которая проделала весь этот мир. Она так или иначе открывает себя в сердцах самых разных людей.
Не обязательно быть для этого вайшнавом, не обязательно повторять Харе Кришна. Бог есть Бог. И когда человек искренне обращается к Нему, получает какой-то ответ.
В зависимости от искренности своего обращения, в зависимости от того, чего он хочет получить.
Я хотел прочесть несколько стихотворений, в которых эта красота или истина, на мой взгляд, открылась людям, в общем-то, не имеющим как бы никакого отношения к нашей традиции.
Истинная красота, синонимы слово истина — происходит от слова есть, то, что есть, то, что существует, то, что реально. И в конечном счете реальность прекрасна.
Стихотворение Галича о мальчике с дудочкой
Реальность, вечность, истина, красота - все это синонимы. Сначала я прочту стихотворение, которое как будто бы написано вайшнавом, хотя он не имел никакого отношения к вайшнавам. Александр Галич. Но стихотворение о Кришне.
Хотя он сам этого не подозревал. От беды моей пустяковой, хоть ни прошен и ни в чести, мальчик с дудочкой тростниковой, постарайся меня спасти,
сатане от мелких каверз, пересудов и глупых ссор, о тебе я не помню, каюсь, и не звал тебя до сих пор, и как все горожане грешен, не искал я твой детский след, не умел замечать скворешен, и не помнил, как пахнет свет.
Свет ложился на подоконник, затевал на полу возню, он, охальник и беззаконник, забирался под простыню, разливался, прорвавшись светом, голос дудочки в тишине, только я позабыла об этом, навсегда, как казалось мне,
в жизни глупой и бестолковой, постоянно сбиваюсь с ног, пенье дудочки тростниковой я сквозь шум различить не мог. Но однажды в дубовой ложе, я, поставленный напровеж, вдруг такие увидел рожи, пострашнее покойной дрожь.
И тогда, как свеча в потемке, вдруг из давних приплыв приплыл годов звук пленительный и негромкий, тростниковых твоих плодов.
И отвесив, я думал, дерзкий, а на деле смешной поклон, я под наигрыш этот детский улыбнулся и вышел вон. В жизни прежней и в жизни новой, навсегда до конца пути, мальчик с дудочкой тростниковой, постарайся меня спасти.
Еще одно стихотворение, которое я хотел прочитать — стихотворение Арсения Тарковского и Эвридики. Я не знаю, что сам он думал, когда писал это стихотворение. Но вся наша философия в нем.
Вы все знаете миф об Орфее и Эвридике. Это миф о том, что любовь не сочетается со смертью, любовь требует вечности. Опыт любви бесконечен. А смерть кладет конец всему.
Человек, который ищет любви, он ищет и вечной любви, он не может смириться со смертью. Трагедия души, потому что душа чувствует свою вечность,
ощущает, что смерти нет, и в то же время душа знает, что в этом материальном теле она обречена на смерть. Что с этим делать? Где найти эту вечную любовь для смерти, которой мы по праву по праву принадлежит.
И здесь он пытается решить этот вопрос.
Я сначала прочту это стихотворение, а потом попытаюсь объяснить его. Потому что если просто читать его поверхностным взглядом-то кажется всего лишь на всего завораживающей красивым набором слов.
Хотя на самом деле еще раз, вся наша философия в нем. У человека тело одно, как одиночка, душе осточертела сплошная оболочка, с ушами и глазами величиной в пятак, и кожей, шрам на шраме, надетой на костях, летит сквозь роговицу в небесную криницу, на ледяную спицу, на птичью колесницу и слышит сквозь решетку живой тюрьмы своей, лесов и нимф трещотку, трубу семи морей.
Душа грешна без тела, как телу без сорочки, ни помысла, ни дела, ни замысла, ни строчки, загадка без разгадки, как кто возвратится вспять, сплясав на той площадке, где некому плясать.
И снится мне другая душа в другой одежде, горит, перебегая от робости к надежде, огнем, как спирт, без тени, уходит по земле, на память гроздь сирени оставив на столе: дитя, беги, не сей, над овдовевкой бедной и палочкой по свету гони свой обруч медный, пока хоть в четверть слуха в ответ на каждый шаг и весело, и сухо земля шумит в ушах.
Говорит здесь вначале о чувстве, которое знакомо каждому нормальному человеку, о том, как иногда мы чувствуем себя заточенными в клетке этого тела. И чем старее становится наше тело, тем неуютнее
это заточение. У человека тело одно, как одиночка, душе осточертела сплошная оболочка. Душа знает, что она отдельно тела, но ничего, кроме тела, она в то же время не знает.
И она чувствует себя заключенной в этой одиночной камере тела
с ушами и глазами величиной в пятак и кожей, шрам на шраме, надетой на костяк. Чем старее становится тело, тем неестественнее эта комбинация. Вначале еще можно смириться как-то.
И тело в принципе не такая уж плохая одиночка. Но под старость эта камера превращается в камеру пыток. И он говорит об этом, о том, что душа хочет вылететь оттуда, душа хочет наслаждаться свободой, летит
сквозь роговицу в небесную криницу, на ледяную спицу, на птичью колесницу, и слышит сквозь решетку живой тюрьмы своей лесов и нимф трещотку, трубу семи морей.
Он говорит здесь об этом желании слышать и видеть этот мир непосредственно, то, постижение мира через душу, на санскрите называется паратьякша. Не пратьякша, когда мы смотрим на этот мир сквозь роговицу и пытаемся вобрать звуки сквозь свои ушные раковины.
Душа хочет жить и воспринимать эту реальность сама по себе. и пытаемся вобрать звуки сквозь свои ушные раковины. Душа хочет жить и воспринимать эту реальность сама по себе. И все органы чувств находятся в душе.
Я созерцаю восприятие этого мира сквозь тюрьму. Представьте себе, заключенные в этой камере, и до вас доносятся только какие-то звуки, откуда-то издалека, а вам хочется быть там, среди этих звуков,
на этих полях, где же та земля?
Душа хочет непосредственно воспринимать этот мир. В шестой песне, в шестой главе Бхагавад-гиты Кришна говорит об этом восприятии непосредственно духовными чувствами духовной реальности. Гораздо
более остром, когда мы духовными глазами видим духовную реальность, духовным ухом слышим духовные звуки, он пишет здесь об этом, что душе хочется этого. Но при этом он останавливается и думает: как же я буду без тела.
Потому что люди думают, что если я останусь душой, то я не смогу ничего делать. У людей есть это представление о том, что бестелесное существование одновременно с этим бессмысленно.
Что душа, когда она находится вне тела, она ничего не делает. Представление майавади, имперсоналистов, и все мы имперсоналисты в каком-то смысле.
Поэтому он спохватывается и говорит: душе грешно без тела, как телу без сорочки, ни помысла, ни дела, ни замысла, ни строчки, загадка без разгадки, кто возвратится вспять, сплясав на той площадке, где некому плясать?
С одной стороны, душа рвется из тела, а с другой стороны, она боится. А вдруг, когда она вырвется из тела, у нее ничего не будет, она не сможет ничего сделать, она не сможет выразить свою любовь.
Уж лучше пусть я буду здесь, но я смогу что-то сделать. Я смогу любить. И тут ему приходит откровение.
И снится мне другая душа в другой одежде, горит, перебегая от робости к надежде, огнем, как спирт без тени уходит по земле, на память гроздь сирени, оставив на столе.
Вдруг прозрение приходит к Нему, Он понимает, что есть другая душа в другой одежде, что душа не обязана быть просто бессмысленным, бестелесным призраком, не способным ничего сделать. Что у него может быть другая одежда?
Эта одежда чистая, горит, перебегая от робости к надежде, огнем, как спирт без тени уходит по земле. Чистый огонь.
Другое существование, духовное существование в духовном мире, когда нету никакой скверны, как чистый огонь спирта без тени, чистый огонь духа, на память гроздь сирене оставив на столе, это поразительная вещь. Я долго думал над тем, что значит эти строки.
Реально это значит, что наши воспоминания о духовном бытии: что Кришна постоянно посылает нам весть из духовного мира, это весть из духовного мира в красоте этого мира.
Как Бхактивинода Тхакур говорит, что этот мир, слепок духовного мира, что наблюдая этот мир и его красоту, мы можем до какой-то степени понять, что творится в духовном мире.
И здесь Арсений Тарковский говорит, что это весть — послание из духовного мира, из духовного бытия, там, где душа чистая, мы можем видеть, видеть грусть сирени на столе. В этой мимолетной красоте, тленной красоте этого мира, на самом деле отразилась вечная красота.
И когда мы наблюдаем эту тленную красоту этого мира в нас возникает эта надежда на то, что есть вечная красота, горит, перебегает робость к надежде. Но этот сон, сон о духовном мире, потому что сейчас в нашей плотной,
временной, извращенной реальности духовная реальность представляется сном, иллюзией, он спохватывается и пишет последние, последние строфы этого стихотворения.
«Дитя, беги, не сетуй на добрик и бедность». И дитя в данном случае душа.
И он говорит душе: «А не сетуй, не сокрушайся о том, что у тебя еврейка умерла». Не сокрушайся о том, что любовь твоя оказалась невечной, и палочкой по свету гони свой обруч медный. Этот медный обруч...
Это колесо самсары, это колесо времени, которое каждая душа гонит по свету. Он говорит, ты здесь. Оставь свои грезы. Не нужно ничего. Ты можешь жить здесь и гони свой обруч медный. Играй здесь. Ничего другого нет.
Все остальное пригрезилось тебе. Пока хоть в четверть слуха, в ответ на каждый шаг, и весело, и сухо земля шумит в ушах.
Он возвращается сюда, на эту землю, и говорит: здесь все хорошо, оставайтесь здесь, ничего другого нет. Пока вы слышите этот шум в ушах земной, все хорошо, вы живете.
Так, к сожалению, печальный вывод, к которому приходит обычный человек.
У него есть эта интуиция, я хочу жить, я хочу свободу, я хочу любить, но я не знаю, как это сделать. Единственное, что у меня есть, это тело. И хотя оно представляется мне одиночной камерой,
Разбор стихотворения Пастернака о преображении
ничего другого нет такого стихотворения, и такая вайшнавская интерпретация этого стихотворения... Прошу прощения, все переходим. Все переходим. Еще одно стихотворение прочитаю. Стихотворение Пастернака.
И всего цикла стихов из романа «Доктор Живаго», где он объясняет, как человек должен подготовиться к смерти. Мы знаем эту знаменитую фразу о том, что человек должен умереть до того, как придет смерть.
Эта жизнь, очень ценная, дана нам для того, чтобы мы могли на самом деле по-настоящему подготовиться к смерти. И преобразиться в этот момент. Вернее, преобразиться мы должны до этого.
Это духовное преображение — смысл человеческого существования. Не жизнь для того, чтобы есть, пить, спать, веселиться и в конце концов умереть, а жизнь для того, чтобы найти в себе силы преобразиться полностью.
И в великих религиях этого мира говорится о духовном преображении. В частности, в Евангелии есть этот рассказ о том, как Иисус Христос взошел на гору Фавор.
И остался там один, и в этот момент с небес на него не сошел свет — фаворский свет. С тех пор в христианстве этот день или этот праздник празднуется: праздник Преображения.
И по сути дела, нам всем нужно пройти тот же самый путь: великие святые, великие учителя приходят в этот мир для того, чтобы не просто для того, чтобы показать нам что-то, что нужно только им одним.
Они приходят, чтобы показать путь для нас. Это духовное преображение, когда духовная энергия нисходит с небес на нас, — то, что должно случиться с нами, и должно случиться до смерти.
Потому что если это не произойдет до смерти, еще одна жизнь прожита напрасна. И нам снова нужно будет родиться для того, чтобы снова попытаться преобразиться
Чайтанья Махапрабху говорил о том же: человек в тот момент, когда он полностью предается, оставляет все, что у него есть, перестает так или иначе отождествлять себя с материальным миром, с материальным телом.
В этот момент наступает преображение. Только в этот момент человек может приобщиться к духовной энергии. Ни на мгновение раньше это не произойдет. Только в тот момент, когда никакой связи с этим миром не останется.
Это стихотворение Пастернака об этом, о том, как нужно умирать, как нужно до смерти умереть, чтобы спокойно и радостно встретить смерть. И понять, что смерти нет, что смерть — это всего лишь шаг в другое бытие.
Август, как обещала, не обманывая, проникло солнце утром раном, косою полосой шафрановой, от занавеса до дивана, оно покрыло жаркой охраю соседний лес, дома поселка, мою постель, подушку мокрую и край стены за книжной полкой.
Я вспомнил, по какому поводу слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы шли повести друг за дружкою, вышли толпою, бросились пары, вдруг кто-то вспомнил, что сегодня, 6 августа, по старому Преображение Господне, обыкновенно свет без пламени нисходит в этот день с Фавора, и осень, ясная, как знамя, к себе приковывает взоры, и вы прошли сквозь мелкий, нищенский, нагой трепещущий ольшанник, В имбирно-красный лес кладбищенский, горевший, как печатный пряник.
С его притихшими вершинами соседствовал небосвод важно, и голосами петушиными перекликалась даль протяжно. В лесу, казенно-землемерящем, стояла смерть среди погоста, глядя в лицо мое умершее, чтоб вырыть яму не по росту.
Был всеми ощутим физически спокойный голос чей-то рядом, да прежний голос мой, пророческий, звучал, не тронутый распадом.
Прощай же, час Лазурь Преображенская и золото второго Спаса, согрей последней лаской женскою не горечь рокового часа. Прощайте, годы безвременщины, простимся, без униженья бросающая вызов женщина, и поле твоего, сложи, сражения, прощай, крыла размах расправленный, полет и вечности упорство, и образ мира в слове явленный, и творчество,
и чудотворство. Поэт говорит здесь о том еще раз, что смерть должна стать шагом бессмертия, но для этого нужно проститься совсем. Нужно оставить все свои привязанности за спиной ни в коем случае нельзя оборачиваться.
Даже если одна маленькая привязанность останется у нас, эта маленькая привязанность будет причиной того, что мы снова родимся здесь. И снова будем пытаться одухотворить свое бытие.
Снова будем страдать, бегать, прыгать, разочаровываться, и снова привязываться. Поэтому последние строфы этого стихотворения самые важные, где он говорит, что проститься нужно совсем.
Прощай, лазурь преображенская и золото второго Спаса, чтобы проститься с этой красотой, красотой этого мира, приковывающей нас к себе, понимая, что эта красота всего лишь навсего отражение вечной красоты.
Прощайте, годы безвременщины, простим себе унижение, бросающее вызов женщинам, важно проститься со всеми дорогими и любимыми для нас. Нужно порвать эти связи, как это ни больно и не страшно.
И в самом последнем четверостишии говорит самое главное. Прощай, крыла размах расправленный, полеты вечные упорства, и образ мира в слове явленный, и творчество, и чудотворство. Он говорит самую страшную вещь.
Потому что на самом деле самое дорогое, что у нас есть, это наша способность что-то сделать здесь. Мы все творцы по-своему. И в каком-то смысле мы все пытаемся соперничать с Богом. Он Творец, изначальный Творец.
Мы пытаемся породить эту красоту. Это очень хорошо, но даже с этим нужно проститься. Он говорит: прощай, крыла размах расправленный, полеты вечные упорства.
Любой человек, который творил, знает это ощущение, когда ты как бы опираешься на воздух, когда ты летишь, и при этом ты абсолютно счастлив, ты поднялся над этим миром, ты преодолел закон тяготения, ты паришь над ним,
под тобой ничего нет, но тем не менее ты паришь, ты взлетаешь куда-то вверх, взмываешь. Прощай, крыла размах расправленный, полеты вечные, упорства, и образ мира в слове явленный.
Самое последнее — творчество и чудотворство. Это
чудотворство на самом деле каждый человек совершает чудеса у каждого человека есть какой-то уникальный дар. И этот уникальный дар человека - это самое большое наслаждение, которое у нас есть. Поэт пишет стихи — что это, как не чудо? Художник рисует картины, это тоже чудо. Композитор сочиняет музыку, это чудо.
Но в конце концов мы должны понимать, что этот талант дан нам от Кришны, что он не наш. На время дан нам, чтобы мы прославили Бога с помощью этого таланта, но даже от него нужно отказаться и труднее
всего это сделать, потому что так хочется присвоить это самому себе. Человек, как правило, гордится своими талантами. Представьте себе, что вы Моцарт. Наверное, вы гордились бы тем, что вы написали.
Отказ от эго и готовность к смерти
Чтобы понять эту последнюю строфу или это последнее слово в стихотворении, ключевое для всего, нужно вспомнить другое его стихотворение из того же самого цикла.
Стихотворение «Гефсиманский сад», где он пишет: Гевсиманский сад, где он пишет, он «Он отказался без противоборства, как от вещей, полученных в займы, от всемогущества и чудотворства, и стал опять как смертный, как мы».
Еще раз, смысл этого последнего слова во всем стихотворении в том, что если мы хотим по-настоящему прийти к Богу, нам нужно отказаться от всех вещей, которые Он дал нам в займы.
Он дал нам на время это тело, дал нам красоту, Он дал нам много всего.
Но если мы хотим предстать перед Ним лицом к лицу и увидеть этот вечный источник красоты, к которому мы постоянно стремимся — Кришну, который тянет нас к себе как магнит, — мы должны отказаться от всего остального, что сейчас отвлекает нас от Него, что тянет нас в другую сторону.
И прежде всего от своего эго, от своего «я», которое так дорого нам здесь.
«И тогда обыкновенно свет без пламени нисходит в этот день свободы, и осень ясная, как знамя, к себе приковывает взоры», когда мы сможем увидеть, как смерть будет смотреть нам в лицо, чтобы вырыть яму нам. Пост в третьей
песни «Шримад-Бхагаватам» есть эта метафора о том, как человек смотрит на то, как отрубают ему голову. Душа на самом деле — свидетель.
Душе кажется, что она действует, но она всего лишь навсего свидетель всего того, что происходит с нашим телом.
И точно так же мы в момент смерти должны будем легко и весело посмотреть на все оставленное здесь, и не оглядываясь назад, пойти в духовный мир. И об этом эти стихи по сто раз, пасси больше.