Шримад-Бхагаватам 1.13.33. Путь расставания Пандавов
Bhakti Vijnana Goswami · Sukharevo · 2002
Chapters
Скорбь и раскаяние Махараджи Юдхиштхиры
В сильной тревоге Махараджа Юдхиштхира обратился к находившемуся там Санджае и спросил: «О Санджая, где наш слепой старый дядя?» (Бхаг, 1.13.32) Тридцать третий текст: амба̄ ча хата-путра̄рта̄ питр̣вйах̣ ква гатах̣ сухр̣т
апи майй акр̣та-праджн̃е хата-бандхух̣ са бха̄рйайа̄ а̄ш́ам̇сама̄нах̣ ш́амалам̇ ган̇га̄йа̄м̇ дух̣кхито ’патат (Бхаг., 1.13.33) Перевод:
«Где же мой доброжелатель дядя Видура и матушка Гандхари, которая безутешно оплакивает гибель своих сыновей? Мой дядя Дхритараштра также был в великом горе из-за смерти всех своих сыновей и внуков.
Я, конечно же, очень неблагодарный человек. Так, может быть, он принял мои оскорбления близко к сердцу и вместе с женой утопился в Ганге?» Комментарий:
«Пандавы, особенно Махараджа Юдхиштхира и Арджуна, предвидели последствия битвы на Курукшетре, поэтому Арджуна хотел уклониться от участия в сражении.
Сражение произошло по воле Господа, но, как они и предполагали, оно принесло горе всей семье.
Махараджа Юдхиштхира всегда помнил о великой утрате своего дяди Дхритараштры и тети Гандхари и всячески заботился о них, поскольку они уже были стары и пребывали в горе.
Вот почему, когда он не нашел во дворце своих дядю и тетю, у него, естественно, зародились подозрения, и он предположил, что они утопились в водах Ганги.
Он считал себя неблагодарным, потому что, когда у Пандавов не стало отца, Махараджа Дхритараштра растил их в царской роскоши, а в ответ на это Юдхиштхира убил на поле битвы Курукшетра всех его сыновей.
Как благочестивый человек, Махараджа Юдхиштхира всегда помнил о всех своих неизбежных преступлениях и никогда не думал о злодеяниях своего дяди и его сторонников.
По воле Господа Дхритараштра пожинал плоды своих собственных злодеяний, но Махараджа Юдхиштхира думал только о своих совершенных в прошлом преступлениях, которых невозможно было избежать.
Такова природа хорошего человека и преданного Господа. Преданный никогда не ищет недостатков в других, а старается выявить свои собственные и, насколько это возможно, избавиться от них». (окончание комментария)
Здесь описывается скорбь Махараджи Юдхиштхиры и упреки, которыми он осыпает себя, когда он видит, что его дядя Дхритараштра и Гандхари, его жена, покинули дом темной ночью.
И он говорит здесь про себя: апи майй акр̣та-праджн̃е, что значит «каким же неблагодарным я должен быть, что дядя мой почувствовал какой-то упрек и покинул этот дом».
Забота Юдхиштхиры о Дхритараштре
Это очень важная вещь. Шрила Прабхупада говорит, что это признак преданного и просто хорошего человека, который не пытается помнить о недостатках других и пытается увидеть недостатки в самом себе.
На самом деле Махараджа Юдхиштхира был абсолютно безупречен.
Когда окончилась война, — а к этому моменту прошло около тридцати пяти лет со дня окончания войны, — Махараджа Юдхиштхира сделал все, чтобы Дхритараштра ни малейшим образом не почувствовал, что на нем лежит какая-то вина.
Он сделал все и больше того. Обычно люди неблагодарны. Такова природа человека. Это, к сожалению, реальный факт.
И пока у кого-то есть сила, пока у кого-то есть власть, пока у кого-то есть деньги, они пресмыкаются перед ним, они лебезят перед ним, они читают панегирики, пишут стихи на его дни рождения, много разных других вещей делают, чтобы доказать свою верность, преданность, любовь, признательность.
Но стоит человеку немного оступиться, стоит человеку немного потерять свое могущество, свое положение, как люди накидываются на него.
И чем ниже природа человека, чем подлее природа человека, тем больше он будет лебезить перед человеком, пока тот находится в силе, и тем больше он будет осыпать его грязью и улюлюкать, когда тот падет. «Акела промахнулся!» Кто громче всего кричал это?
Шакалы. Такова природа человеческой черни. И на самом деле это зависть. На самом деле мы все родились здесь с этим родимым пятном зависти. И таким образом зависть проявляется. Зависть может проявляться двояко.
Одно проявление зависти — я льщу, я подлизываюсь, я пытаюсь угодить чем-то человеку во власти. Это тоже зависть. На самом деле при этом не может быть и речи ни о какой искренности.
И, опять же, если власть имеет человек низкий, то он покупается на это.
Он принимает это с удовольствием, он выслушивает всю эту лесть, он поощряет эту лесть, он награждает придворных льстецов, не понимая того и не ведая того, что эти же люди первыми будут осыпать его проклятиями.
Эти люди первыми будут кидать в него камни, бить, плевать в него, стоит ему немножко пошатнуться.
Поэтому, когда кончилась война, Махараджа Юдхиштхира сделал все, что только можно и даже больше того, чтобы Дхритараштра ни малейшим образом не почувствовал какой-то вины, упреков или еще чего-то.
Махараджа Юдхиштхира объявил по всему царству: «Любой, кто скажет дурное слово о Дхритараштре, — мой личный враг!», хотя у него не было врагов, он аджа̄таш́атрух̣.
Он сказал, что «если человек скажет дурное слово ему, упрекнет его в чем-то, он будет со мной иметь дело, не с ним. Я буду сам разбираться с ним своей властью».
И Юдхиштхира сказал своей жене Драупади: «Ты должна лично прислуживать Дхритараштре». Он послал жену Арджуны, он послал всех. И мать его приходила к Гандхари, Кунти, и служила Гандхари, так как Гандхари была старше ее.
Они были окружены заботой, почетом — всё, чтобы у него даже мысли не было о том. И Дхритараштра, он размяк.
Дхритараштра, видя такое обращение, он подходил к Юдхиштхире, он обнимал его, он нюхал его голову, говорил: «Ты мой сын! У меня было сто плохих сыновей, теперь у меня пять хороших». Он был абсолютно счастлив.
У него не было никакого сожаления о том, что произошло. И Гандхари была еще счастливее его на самом деле.
Гандхари, она, как и полагается верной, целомудренной жене, матери, она исполняла обеты, она делала шраддху по своим ушедшим сыновьям. И Гандхари была мудрой женщиной. На самом деле это удивительная вещь.
Но, если мы будем читать внимательно «Махабхарату», мы увидим, что Гандхари была гораздо мудрее, чем Дхритараштра. Дхритараштра был слаб, у Дхритараштры не было сильного разума. У Гандхари был сильный мужской разум.
На самом деле, потому что, наверное, Кали-юга наступала уже. В Кали-югу женщины часто умнее мужчин. Хотя мужчины по инерции говорят, что они непонятно кто, что разума у них нет. Но Гандхари, она проявляла этот разум.
И Юдхиштхира делал все, что только было в его силах. Он дал им лучшие покои, лучшие апартаменты, лучшую кровать, лучшую пищу, лучших слуг.
Напоминания Бхимы и реакция Дхритараштры
И все бы было хорошо. Жизнь Дхритараштры была бы полностью безоблачной, если бы не один человек, который жил рядом. Это Бхима. Единственный, кто не мог простить и который жил рядом там, был Бхима. Бхима думал: «Что ж такое?!
Где же справедливость? Из-за этого человека мы чуть не сгорели в огне. Из-за этого человека мы чуть было не отравились. Из-за этого человека мы сражались. Из-за этого человека мы убили всех. Из-за его слепоты.
Нашу жену вытащили за волосы и попытались обнажить на виду у всех. Из-за него! И он живет тут и нюхает голову Юдхиштхиры как ни в чем ни бывало, как будто ничего не произошло».
Бхима, он делал все, что только мог, чтобы отравить жизнь Дхритараштры. Он подсылал слуг, вернее, брал его слуг и говорил: «Не делай то, что он хочет. Не делай, не выполняй это! Обмани его! Сделай еще что-то!»
И однажды он улучил момент. Однажды Дхритараштра находился рядом с Гандхари, и Юдхиштхиры не было поблизости, потому что Бхима боялся Юдхиштхиры, Юдхиштхира был где-то в отдалении.
Но Бхима улучил этот момент, когда он был в одиночестве с ними, почти наедине, они были где-то там. И он стал, обращаясь к своим друзьям, говорить так, чтобы Дхритараштра и Гандхари слышали его.
И он стал говорить: «Посмотрите на мои руки!» Он похлопал себя так по подмышкам, напряг свои руки, они у него были как сосновые стволы. Он так показал и сказал: «Видите эти руки? Знаете, что я этими руками сделал?
Я убил этими руками, этими самыми, всех сто сыновей Дхритараштры! Знаете, что они чувствовали в моих объятьях, когда я сжимал их своими руками? Посмотрите на эти руки! Этими руками… Эти руки как две железных палицы!
Этими руками я срубал их головы! Этим ртом я пил кровь Духшасаны! Этими усами…» И он стал описывать все это: «Эти две руки как два слоновьих хобота! Вы знаете, как они извивались в моих объятиях в предсмертных судорогах?!»
И Дхритараштра все это слышал вместе с Гандхари. «Это я все сделал!» — Бхима хвастался. Гандхари, услышав это, она улыбнулась, она подумала: «Глупец, не ты убил их. Кришна их убил. Вечное время их убило.
Плоды их кармы их убили». Она нисколько не огорчилась в сердце. Но Дхритараштра услышал это, и всё снова, все эти воспоминания, вся эта скорбь и всё остальное поднялось в его сердце. С тех пор он лишился сна и покоя.
Бхима сделал свое дело, и Бхима, довольный, отошел в сторону. Но Дхритараштра не находил себе места. И в этот момент Видура пришел. Именно в этот момент, когда у Дхритараштры все эти чувства вспыли снова.
И Дхритараштра день и ночь плакал, вспоминая о том, что произошло и в чем он виноват. В какой-то момент Юдхиштхира узнал об этом.
И Юдхиштхира корит себя сейчас об этом, корит себя в том, что «я неблагодарный, видно, они чувствовали какую-то свою ущербность или свою беду, свое горе здесь. Я не смог позаботиться о них как следует.
Иначе, зачем бы они ушли от меня?» Здесь Юдхиштхира проклинает себя и говорит: «Что я наделал? Кто я такой? Почему я это сделал?»
Духовная природа раскаяния и скорби
Мы видим, с одной стороны, что Юдхиштхира проклинает себя за это и огорчается, потому что на самом деле это естественное чувство.
Иногда мы думаем, что мы должны, вооружившись этой философией, уничтожить в себе все чувства. На самом деле еще один очень важный урок из этого — это то, что должно быть причиной нашей скорби.
Мы не можем и не должны уничтожить в себе скорбь, любовь и все остальные чувства, все остальные эмоции, потому что у нас философия есть: «Все, я бессмертная душа! Харибол!» Это имперсонализм.
На самом деле скорбь имеет место, и она должна быть, но эта скорбь должны быть направлена в правильное русло. Юдхиштхира скорбит здесь, потому что он чувствует в себе недостатки.
Он скорбит о том, что, может быть, он как-то задел кого-то. Мы, к сожалению, с уничтожением этой скорби лишаем также и самих себя этой возможности раскаиваться.
Здесь мы видим эту чистую эмоцию, или чистую скорбь, Юдхиштхиры по поводу… его чистое раскаяние. И, в принципе, это то, о чем мы должны думать.
Юдхиштхира раскаивается, потому что он вдруг в какой-то момент понял, здесь, сейчас, когда Гандхари ушла, когда Дхритараштра ушел, что «может быть, я не сделал чего-то, что должен был сделать».
На самом деле, если у нас не будет этого ощущения, что с этими людьми, с которыми мы общаемся сейчас, рано или поздно мы расстанемся, и что сейчас мы можем их оскорблять, сейчас можем их критиковать, упрекать в чем-то, но когда-нибудь они уйдут.
И уже сейчас мы должны понять, что в какой-то момент мы будем корить себя. Эта скорбь — то, что я не сделал чего-то для человека — это вполне естественная вещь. Когда человек уходит сам, он не должен скорбеть.
Мы должны понимать, что есть воля времени, есть судьба, есть какой-то удел наш, и что рано или поздно нам придется расставаться с людьми.
Сами мы, переходя с этапа на этап, если мы обратим внимание на свою жизнь, если посмотрим назад на свою жизнь, мы поймем, что жизнь состоит из этапов, и что даже уже сейчас, уже в этой жизни я умираю снова, и снова, и снова.
Я расстаюсь с людьми, которым я был дорог, я расстаюсь с людьми, которые были рядом со мной, даже если они не умерли, просто так или иначе время переставляет меня в другое место. Связи разрываются.
Человек постоянно по воле времени должен, вынужден это делать. Всё, постоянно… тут невозможно ни за что ухватиться. Поэтому человек сам не должен скорбеть об этом, это неизбежность, и скорбь ни к чему не приведет.
Об этом говорит Кришна Арджуне: «Арджуна, зачем ты скорбишь? Ты не должен скорбеть».
Но когда мы расстаемся с человеком, когда человек уходит от нас, мы должны себя корить: что я не додал ему, что я не сделал для него, чего я… как я не дослужил ему, чего я не доделал, что я не дал ему, чтобы он был счастлив, и чтобы он обрел духовное благо.
Именно об этом скорбит здесь сейчас Юдхиштхира. Юдхиштхира упрекает себя именно в этом.
Как в этом году, когда ушел Тамал Кришна Махарадж в Маяпуре, я видел, каким образом эта скорбь, она охватила людей, которые были близки с ним.
Бхакти Викаша Махарадж, когда привезли тело Тамала Кришны Махараджа и положили его (мы были в такой отдельной небольшой комнате), Бхакти Викаша Махарадж в обморок упал, когда он увидел это тело.
Я недавно с ним говорил, он говорит: «Я до сих пор поверить в это не могу. Я до сих пор не могу представить себе, что ИСККОН может быть без Тамала Кришны Махараджа».
Бхакти Чару Махарадж, он забился в угол, и он плакал, он три дня плакал. Он сидел в углу, и на него страшно было смотреть, что творилось с его сердцем.
И это естественные эмоции, которые должны быть у нас, они очищают сердце. И эти эмоции, они говорят нам изнутри: «Подумай, что ты́ сделал?
Какие гадости ты делал, какие сплетни ты распространял про этого человека, как ты его критиковал за спиной, как ты обижал его, какую боль ты ему причинял».
И здесь поэтому Махараджа Юдхиштхира корит себя в этом, хотя он-то был безупречен. Уж кому-кому, а ему-то не в чем было себя упрекнуть. Но тем не менее это раскаяние у него в сердце жило.
И это пример для всех нас, это урок для всех нас. Когда мы сами уходим, мы должны уходить спокойно. Когда человек уходит, он должен спокойно оглядываться назад и смотреть вперед.
Он не должен особенно держаться за это прошлое, хвататься за него, пытаться как-то уцепиться за него. У каждого человека есть своя судьба и свой путь. И мы должны смотреть вперед.
Как сам Махараджа Юдхиштхира, когда ему пришел черед уходить — когда он уходил в свой последний путь и свое последнее прощание, он не оглядывался назад. Другие горевали, выли, причитали, катались по земле от горя.
Но Махараджа Юдхиштхира смотрел вперед. Он шел впереди, за ним шли его четверо братьев, сзади шла Драупади. И вместе с Юдхиштхирой шел пес, который увязался с ними. Он сказал: «Я не оставлю их, все оставайтесь тут».
Великий путь оставления материальных привязанностей
Юдхиштхира шел прямой дорогой. И когда они дошли… Потому что на самом деле весь наш путь, вся наша жизнь, по сути дела, — это путь оставления каких-то привязанностей. Это маха-прастхан.
Слово маха-прастхан — это маха значит «великий», прастхан значит «прощание». Этот путь, по которому уходили Пандавы, он называется маха-прастханом, дорогой великого прощания.
Но на самом деле вся наша жизнь — это маха-прастхан. Это путь оставления каких-то своих привязанностей позади, и, оставляя их, мы не должны особенно оглядываться назад, горевать по ним.
Когда Пандавы шли этим маха-прастханом, то они дошли до океана, до берега моря. Они не оглядывались назад, они пришли куда-то к океану, и в этот момент Варуна вышел из океана. И Варуна посмотрел и сказал: «Эй, Арджуна!
Ты помнишь, как некогда с моей помощью ты получил лошадей, колесницу, как некогда ты получил от Агни этот лук Гандива и два колчана, в которых стрелы никогда не кончались?» Арджуна, он шел маха-прастхан, но лук он нес с собой и два колчана этих с некончающимися стрелами. «Кто его знает, что нас там ждет.
На всякий случай лук нужно». И Варуна сказал: «Отдай мне лук и отдай мне эти два колчана». Это самое ужасное было, потому что Арджуна ни к кому не был привязан, но к луку своему он был привязан и к этим колчанам.
И он, соответственно, стал растерянно смотреть вокруг. Юдхиштхира сказал ему: «Отдай, отдай! Все мы идем. Ты не возьмешь это с собой, мы идем в последний путь. Не нужно пытаться это тащить с собой».
Арджуна с трудом снял с себя этот лук, стрелы, отдал их Варуне. И они пошли дальше. И когда они шли, они зашли высоко-высоко в Гималаи, и в этот момент Драупади упала.
И Бхима, который бежал за Юдхиштхирой, едва поспевая… Юдхиштхира шел, не смотря назад, вперед, так, что все остальные едва поспевали.
И Бхима, он стал смотреть назад, на Драупади упавшую, на них, и он стал кричать: «Эй, Юдхиштхира, почему она упала? Почему она осталась? Что случилось?
Скажи мне!» И Юдхиштхира, не оборачиваясь, стал говорить: «Потому что мы любили ее одинаково, а она любила Арджуну больше, поэтому она упала. Это ее привязанность, которая осталась у нее.
Эта привязанность стянула ее назад». И Бхима слегка успокоился, пошел дальше, утирая слезы. Юдхиштхира шел прямиком. И в этот момент Накула упал. И Бхима закричал: «Юдхиштхира Махараджа, скажи мне, почему Накула упал?
Что с ним случилось? Почему он остался там, а мы идем дальше?» Юдхиштхира, не оборачиваясь, сказал: «Потому что лучше его не было, но он был очень красивый.
И он считал себя в глубине души самым красивым, и чуть-чуть гордился этим. Из-за этого он упал сейчас. И он остался там, а мы идем дальше». И Бхима немножко успокоился, они пошли дальше. И в этот момент Сахадева упал.
Прошло уже какое-то время, и Сахадева упал. И Бхима тут вообще ничего не мог понять. Бхима стал плакать и стал говорить: «Лучше его не было, он служил нам всем, он давал нам советы, он был такой мудрый.
И он все время был нашей совестью». Юдхиштхира сказал: «Да, он был таким, но, к сожалению, он считал себя самым мудрым, поэтому он упал. Он считал себя самым умным, поэтому он остался там.
Мы идем дальше, мы не обращаем на это внимание. Это маха-прастхан — путь расставания». Юдхиштхира шел. Прошло еще какое-то время, и в этот момент Арджуна упал. И тут Бхима не мог уже ничего понять.
Бхима закричал: «Махараджа, почему он упал? Что с ним случилось? Почему он не дошел до конца?» И Юдхиштхира, не оборачиваясь, стал говорить: «Помнишь, перед битвой на Курукшетре что он сказал? „Я один их убью.
И мне нужен всего один день будет для этого. Я сам расправлюсь. Не нужно… Какие проблемы! Сам я расправлюсь“. Это была единственная ложь, которую Арджуна сказал за всю свою жизнь: „Я сам убью их за один день“.
Этого не случилось, поэтому он там остался. Мы идем дальше». И шли дальше вдвоем, вернее, втроем с псом, который шел за ними. Пес вилял себе хвостом, у него проблем не было никаких. В этот момент Бхима упал.
И когда он стал падать, он закричал: «Махараджа, почему я падаю? Объясни мне, пожалуйста. Из-за чего это случилось со мной?» Юдхиштхира, не оборачиваясь, сказал: «Потому что ты слишком любил есть.
И когда ты ел, ты забывал обо всех остальных. Когда ты ел, ты не думал о том, что другие рядом с тобой могут быть голодны. Твой голод был слишком силен. В этом твоя беда, в этом твоя привязанность.
Это последняя привязанность, самая маленькая привязанность. Поэтому ты не смог дойти до конца». Только сам Юдхиштхира дошел до самого конца. Этот путь… Человек должен идти так… Мы видим тут: Дхритараштра уходит молча.
Люди, когда уходят из этого мира, они пытаются сделать из этого театральное действо, чтобы это торжественно было, чтобы красиво было, чтобы все плакали, записку написать предсмертную, обставить это.
Как великий русский поэт кровью написал: «В этом мире умирать не ново, но и жить, конечно, не новей», на стене в гостинице.
Дхритараштра уходит молча, он понимает, что «сейчас мне не нужно этого театра, всё, я отыграл свою роль». Пока мы тут, мы можем притворяться кем-то. Пока мы тут, мы можем играть какую-то роль.
Пока мы тут, мы можем вызывать аплодисменты, восхищение, слезы, еще что-то такое. Нам может нравиться эта роль. Когда мы там останемся, уже не нужно никаких ролей, всё. Вся шелуха осталась тут, мы один на один с Богом.
И Дхритараштра уходит тут молча, не сказав ни слова, но все остальные скорбят, оплакивая его уход.
И в этом основной главный урок — то, что, в конечном счете, если человек имеет правильную культуру, он понимает, что и когда нужно делать, что и когда нужно чувствовать.
В конце концов правильная культура помогает человеку испытать что-то, что будет его очищать изнутри, что сердце его будет постоянно очищаться.
Роль очищенных эмоций в бхакти
В этом, собственно, суть. Потому что на само деле бхакти — это путь эмоций.
Иногда мы пытаемся себя превратить в какого-то чурбана бесчувственного, оперируя или оправдываясь какими-то философскими положениями или еще чем-то. Но, в сущности, что Кришна говорит? Чем можно удовлетворить Кришну?
Мы говорим: «Наша цель — удовлетворить Кришну. Наша цель — принести удовольствие Кришне». Но чем Его можно удовлетворить? У Него все есть.
У Него есть дворцы, прасада у Него много, Ему не нужен прасад, который тут в Сухарево готовится.
Там у Него из картошки какой-нибудь чего-нибудь там такое… Ему там Шримати Радхарани готовит каждый день, или Яшода, или еще кто-то. Но удовлетворить Его мы можем чувствами, только сердцем своим.
На самом деле, чтобы удовлетворить Кришну, у нас должны быть определенные эмоции, потому что у Него есть всё, кроме нашего сердца, всё остальное у Него есть.
Единственное, что Он хочет, — это чтобы сердце наше у Него было. А сердце наше — значит, что у Него должны быть наши чувства, и эти чувства должны быть определенным образом очищены. Путь бхакти — это путь очищения эмоций.
Как иногда мы либо пытаемся уничтожить их… вернее, не то, что уничтожить, а оправдать свою собственную бесчувственность. Мы на самом деле все бесчувственные люди.
Мы выросли в этой бесчувственной атмосфере Кали-юги, которая делает человека механизмом.
Поэтому мы не знаем, когда что нужно чувствовать: когда нужно плакать, когда нужно смеяться, когда нужно горевать, когда нужно любить, как нужно любовь свою проявлять. Любовь к Богу, как ее нужно проявлять?
Что нужно при этом говорить? Откуда мы знаем? У нас этого нет. Спонтанная любовь, или путь раги, — это когда любовь есть и когда человеку не нужно говорить, что он должен делать.
Он знает, что нужно делать, потому что им руководят его эмоции. Как в «Чайтанья-чаритамрите» есть эпизод, когда Вринда возвращается, и Радхарани спрашивает у нее: — Что Кришна делает?
Ты виделась там на берегу Радха-кунды с Кришной. И Вринда говорит: — Как ты думаешь, что Он делает? Танцует Он. — Танцует? — Радхарани спрашивает. — А что это Он танцует? — А потому что у Него учитель танцев там есть.
— Кто же у Него учитель танцев? Как Он танцует? — Твоя любовь — учитель Его танцев. Твоя любовь, которая там, в лианах Радха-кунды запечатлена и во всем остальном, она заставляет Его танцевать.
То есть путь бхакти — это когда эмоции есть в сердце и когда эти эмоции заставляют человека действовать.
Когда я прихожу не потому, что мне нужно приходить на мангала-арати, а потому, что я не могу не прийти, потому что у меня из сердца все это льется.
Как есть знаменитая русская сказка, которую мы все читали с вами, которая изображает крайнюю степень идиотизма.
Крайняя степень идиотизма проявлялась в том, что какой-то человек, он на похоронах плясал, а на свадьбе, наоборот, плакать начинал. Он никак не мог понять, что ж нужно делать в какой ситуации.
Все веселятся — он плачет, все горюют — он там… И у него повод был, у него своя логика была. Его били все время, потому что он не знал, что делать надо, что уместно в той ситуации делать или в этой. Мы примерно такие же.
Если сейчас вдруг мы попадем в духовный мир, то мы там будем — когда все горюют, мы будем смеяться, когда все, наоборот, радуются, мы будем горевать и портить настроение Кришне.
Извиняюсь, если мы туда попадем, просто Он на нас посмотрит и у Него сразу настроение испортится именно от того, что мы толком-то не понимаем, что делать. Как мы что-то тут такое… «Я пришел Тебя удовлетворять, Кришна!
Вот он, я, бери меня с потрохами моими, сейчас я Тебя удовлетворю!» Так? (смех)
Влияние технократического века на чувства
На самом деле бхакти — это наука, которая позволяет человеку учиться испытывать правильные утонченные эмоции, чтобы в конце концов мы могли оказаться рядом с Кришной, и чтобы мы могли Ему удовольствие доставить.
Сейчас именно из-за того, что мы находимся здесь, в этом мире, где всё… Человек очень сильно зависит от машин, и поэтому он сам превращается в механизм.
Если мы посмотрим… Веды называют, я не помню, где точно, но в какой-то из Упанишад написано, что Кали-юга — это Янтра-юга, это юга, где есть только машины, где всё заменяется на механизмы.
Человек становится рабом механизмов. Мы настолько привыкли к этому, что мы не можем… На самом деле мы попали в жуткую зависимость от механизмов.
Все делается механизмами: чтобы доехать докуда-то, нам нужен механизм, машина; чтобы проснуться вовремя на мангала-арати, нам нужно, чтобы будильник зазвенел.
Если мы посмотрим нормальную ситуацию, в нормальной ситуации всё делают личности. И личность — значит «эмоции». Личность — значит «общение на основе каких-то эмоций». В нормальной ситуации поля пашут быки.
В нашей ситуации — тр-тр-тр-рррррр, трактора. То есть само слово «трактор» уже обо многом говорит.
И в результате мы едим эту пищу, которая с помощью этих машин делается, и в ней уже есть значительная часть этой механической составляющей. Все основано на машинах, и человек сам все больше и больше машиной становится.
Как для того, чтобы пахать, с волом или с быком должны быть личные отношения у человека. Это личность, и это личность. И чтобы одна личность сделала что-то для другой, между ними любовь должна быть.
Бык делает это, если его любят, или, по крайней мере, если его бьют, но все рано это какие-то личные отношения, все равно какие-то эмоции в этом заключены.
Тракторы, тут ты его хоть бей, если у него бензина нет, он не будет работать; если есть бензин, он будет тарахтеть и куда-то ехать. И этот тракторист тарахтит в нем, который сам частью этого механизма становится.
И он может плевать на этот трактор, может, так сказать, все что угодно с ним делать, и никакой разницы нет. И суть-то в том, что, так как мы целиком окружены всем этим, мы сами механизмом становимся. Это самое лучшее.
На самом деле цель современного государства и современного общества — людей в механизмы превратить. Чем механичнее они будут, тем лучше. Потому что что нужно? Какой идеальный гражданин современного общества?
Тот, который потребляет побольше. Это машины для потребления. Он спит, и ест, и производит блага материальные. Он производит и потребляет, потом опять производит и опять потребляет. И всё.
И поэтому, чем механичнее он, тем лучше, чем механичнее жизнь, чем механичнее его эмоции, чем механичнее его поступки, реакции, потому что он предсказуемый.
Если он механизм, то всегда его можно предсказать, от него ничего ожидать нельзя.
Нужно заранее, чтобы была стабильность, чтобы экономика работала, нужно, чтобы машина эта работала, нужно, чтобы человек тоже был механизмом.
Что любопытно, я не знаю, как это сейчас, но по крайней мере лет двадцать или тридцать тому назад всю пищу членам политбюро доставляли из особого хозяйства.
И в этом хозяйстве не было тракторов, в этом хозяйстве пахали на быках. И более того, даже эту пшеницу, которую собирали там, ее на лошадях привозили.
Это была самая лучшая пшеница, для них только, для тех, которые там, на самом верху. Все остальные, пусть они, чем механичнее, тем лучше.
Чем больше процент пластмассы в этой пище, тем надежнее вся структура будет, чтобы все были пластмассовые, чтобы по большей части… К сожалению, невозможно полностью пластмассовых сделать потребителей, но до той степени, до какой людей можно сделать пластмассовыми, их нужно сделать пластмассовыми.
До той степени, до какой человека можно превратить в механизм, его нужно превратить в механизм. И мы поэтому приходим сюда, и мы, соответственно, у нас остается механический подход. Что такое бхакти?
Бхакти — это да, вот… так сказать, я вот механизм такой, я пришел сюда, и вот есть другие механизмы, они «преданные» называются. Тут мы живем в обществе в этом, несколько машин ездит, и у нас пароли есть.
Одна машина проходит мимо другой, нужно сказать: «Харибол!» И другая должна ответить: «Харибол!» и пройти мимо.
И мы берем четки и, так сказать, всё, время, у нас программа есть, чух-чух-чух (Махарадж изображает быстрое повторение мантры, смех).
Или приветствие Божеств… Поэтому, соответственно, люди не знают, что делать, люди не знают, где эмоции, эмоций-то не осталось уже, в общем-то. Есть что-то такое, какое-то подобие.
И поэтому, когда мы читаем «Чайтанья-чаритамриту», то ничего не понятно вообще. Чего они плачут? Что плакать-то, чего ради? Господь Чайтанья говорит: «Кришна!» и плакать начинает. Чего это Он? Что с Ним такое?
Вокруг Него преданные, они видят это: Он «Кришна» сказал, заплакал, в обморок упал. Они говорят: «Он, наверно, Бог». А мы думаем: «А, может, Он с ума сошел просто?
Может, у Него что-то не то?» Мы не знаем ни как реагировать, ни что делать, ни как относиться ко всему этому, и поэтому все невпопад.
Как мы можем видеть также, как люди тоже реагировали, как… Меня до сих пор поздравляют с тем, что я санньясу принял. А я, когда читаю, что с Махапрабху делали… Его никто не поздравлял, когда Он санньясу принимал.
Там люди плакали. Ему телеграммы не слали: «Пожалуйста, дорогой Нимай Пандит, поздравляем Вас с принятием санньясы!
По службе продвинулись!» (смех) Всё извратилось, непонятно что, непонятно, что, когда нужно делать, зачем и почему.
История принятия санньясы Господом Чайтаньей
Харе Кришна!
Я хотел эту историю рассказать, я сегодня думал о ней, о том, как Нимай Пандит санньясу принимал и какие чувства Он при этом испытывал, какие чувства испытывали все остальные, чтобы мы немножко поняли, что нужно испытывать, по крайней мере теоретически, на теоретическом уровне.
Когда Он пришел, когда Он переплыл… нет, еще раньше даже, за ночь до этого. Нет, еще раньше, за месяц до этого. За месяц до этого Он попросил разрешения у своей матери. Он сказал: «Я хочу принять санньясу».
Когда она услышала это, она была вне себя, она стала плакать и рыдать, она приникла к Его груди и стала говорить: «Зачем? Почему? Неужели Тебе плохо дома? Что с Тобой? Почему Ты хочешь уйти отсюда?
Я люблю Тебя, Вишнуприя Тебя любит. Куда Ты уходишь?» Он стал объяснять: «Ты понимаешь, мама, Я должен это сделать, Я обязан это сделать, иначе люди, посмотри, что они делают по отношению ко Мне.
Посмотри, что с ними случается в результате этого». В конце концов она сказал: «Хорошо, я разрешаю Тебе, но, пожалуйста, останься еще в Надии еще какое-то время. Не торопись. Куда Ты спешишь? Ты всегда успеешь это сделать.
Твой срок придет, Ты сможешь это сделать». И Нимай Пандит, когда Он это услышал, Он сказал: «Хорошо, Я обещаю». И ровно месяц Он был в Навадвипе. Весь этот месяц Он — как будто Его подменили.
До этого он все время уходил куда-то в Шривасангам, ночами там пропадал, с преданными проводил киртан. Весь этот месяц Он дома был.
Весь этот месяц Он говорил: «Мама, я кушать хочу!» И Шачи, она готовила Ему пятьдесят блюд, она не знала вообще, она не могла нарадоваться, она готовила ему, приносила.
Вишнуприя думала: «Наверно, Он меня полюбил наконец». Она надевала самые красивые наряды. Он приходил и говорил: «Какая ты красивая сегодня!» До этого Он ругал ее, палкой бил, еще что-то. Месяц лучше Его не было сына, мужа.
Он был самый лучший, самый дорогой. Там находился каждый день с ними. Преданные приходили, Он говорил: «Не, у меня вот мать есть, у меня жена есть».
И ночью перед этим, перед тем как Он… Но дни Он считал, Сам Он при этом знал: «Я оставляю все это. Моя дорога — туда. Я должен идти туда».
И Сам Он считал дни: «Один, два, три… Я пообещал несколько дней, несколько дней Я буду таким, каким они хотят Меня видеть. На самом деле Сам я знаю, куда мне идти».
И в ночь перед этим Он остался наедине с Вишнуприей, потому что днем женщина даже не должна была оставаться в традиционных бенгальских семьях наедине с мужем.
И сначала она стала Его украшать, она расчесала Его волосы, Она одела Его в красивые наряды. Потом Он ее нарядил, она делала украшения у Него на лице. И она заснула у Него на груди.
Ей было холодно, был месяц магха, самый холодный месяц. И Он тихо-тихо, когда она заснула, Он не спал, Он знал: «Мне нужно уйти сегодня», потихоньку, тихо, чтоб она не заметила, встал с постели, ушел.
Сбросил с Себя все эти красивые наряды, которые она Ему дала, золотые украшения, браслеты, все снял с Себя. И взял кусок самой грубой ткани, которая была, самой грубой, оделся в нее быстро и вышел, не оглядываясь.
Он вышел в холод из этой постели теплой, от жены, от всего остального. Он вышел в холод и даже не заметил, в одном куске грубой ткани, Он не заметил, что там холод, что еще что-то.
Он подошел к Ганге и подумал: «Как мне переправиться на ту сторону?» Холод, ночь, жуткий холод. В это время в Индии страшно холодно.
И Он подумал: «Если Я позову сейчас лодочника, то лодочник потом скажет, куда Я ушел, и они отправятся за Мной. Не дай Бог еще что-то случится».
Поэтому Он, недолго думая, ринулся в эту холодную Гангу и переплыл Гангу на одном дыхании, в ледяной воде, при этом даже не заметил этого. Он шел, Он туда шел, Он знал: «Я должен туда идти». У него радость была в сердце.
У всех остальных, кто оставался сзади, у них горе было, у Него было счастье. Он прибежал в эту Катву, нашел ашрам Кешавы Бхарати. Кешава Бхарати сидел там, старенький санньяси.
И Он подошел, упал перед ним на колени и стал говорить: «Дай мне санньясу! Я виделся с тобой в Навадвипе, и ты пообещал мне, что ты дашь Мне санньясу».
И Кешава Бхарати увидел этого юношу, понял, кто это такой, вспомнил эту встречу, вспомнил, что он пообещал Ему, ему страшно стало. Подумал: «Ему дать санньясу? Что со мной будет? Он необычный человек.
Если я ему дам санньясу…» И он стал говорить, разные предлоги находить: «А Тебе жена разрешила?» Он говорит: «Разрешила». — «А мать разрешила?» — «И мать разрешила». — «А другие разрешили?» — «И другие разрешили».
И он стал думать, говорит: «Нет». Сидел, сидел, сидел, сидел, потом говорит: «Нет, иди обратно, возвращайся обратно и еще раз проси у них разрешения. Если они во второй раз разрешат, то тогда приходи, я дам Тебе санньясу».
И Нимай Пандит, Он ничего не может понять: «Я пришел санньясу получить, ты Мне обещал, ты должен Мне санньясу дать!» Он говорит: «Нет! Потому что, если я сделаю это, они будут меня проклинать.
И Ты не исполнил Свой долг, они должны разрешить, с легким сердцем они должны Тебя отпустить. Только если Ты сделаешь это. И правильно будут делать, что проклинать. Иди обратно, и, если они разрешат, вернись ко мне».
Сам при этом думает: «Он сейчас уйдет отсюда, а я убегу отсюда, чтобы Он меня не нашел. Не хочу, не могу!» У него внутри в сердце все против этого: «Как я Ему дам санньясу? Как Он санньяси станет?
Санньяси — значит, что Он должен теперь аскезу совершать». Он видит Его красивые волосы черные, Его глаза и Его всю фигуру: «Ему наслаждаться, Ему жить, Он юноша, двадцать четыре года Ему. Какая Ему санньяса?!
О чем?!» И он план сразу подумал: «Все, я убегу, и просто Он потом меня не найдет. И пусть у кого угодно потом принимает санньясу, у кого угодно другого.
Пусть что хочет, то и делает, меня тут больше не будет, я убегу из своего ашрама». И Господь Чайтанья встал и пошел. «Ладно, — Он сказал, — хорошо! Сегодня же вечером Я к тебе приду.
Я снова переплыву на ту сторону, и Я снова принесу тебе разрешения. Сегодня же вечером. Завтра ты должен дать Мне санньясу. Я решил!» И Он стал удаляться от Кешавы Бхарати. И тут Кешава Бхарати подумал: «Я хочу Его обмануть.
Он уходит сейчас отсюда, и я пытаюсь Его обмануть. Разве я могу Его обмануть? Что я с Ним делаю?» Ему стыдно стало.
Сердце у него… С одной стороны, он не мог дать санньясу, с другой стороны, он подумал: «Я обмануть Его тоже не хочу». Он закричал: «Вернись! Я дам Тебе санньясу. Оставайся здесь, не нужно ходить».
Когда он это произнес, у него сердце разорвалось на клочки. Люди услышали это, тем временем уже толпа собралась, все узнали, что Нимай Пандит пришел, и они стали смотреть на это.
Нимай Пандит, когда Он услышал это, Он закричал, Он стал прыгать, танцевать, плясать. Джай! Он ему до этого объяснял: «Мне нужно во Вриндаван, Я к Кришне хочу, Я не хочу ничего другого, мне нужно к Кришне!
Я все оставил позади. Я должен во Вриндаван идти. Быстро дай мне санньясу, Я пойду!» И тут эта толпа, она разорвалась ревом возмущения, и они стали думать, что вообще происходит. Нимаю Пандиту санньясу давать?!
Они стали смотреть на Него и стали думать: «Как Он будет санньяси? Что это значит?
Он сейчас в оранжевые тряпки какие-то облачится и волосы свои сбреет?» Они стали говорить между собой: «А давайте мы что, что этот санньяси, давайте мы его сейчас возьмем за руки, за ноги, оттащим его куда-нибудь в укромное место, куда-нибудь на другой берег Ганги перетащим, чтобы он уже не возвращался сюда больше, побьем его там как следует, и пусть, и всё, а Нимай Пандит тут останется.
Не нужно никаких нам санньясы этой, еще что-то такое, не нужно. Что это он согласился?! К нему пришел какой-то юноша, и он Ему санньясу дает. Нечего!» Они пришли и сказали: «Эй! Ты знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем?!
За руки, за ноги на другой берег Ганги, побьем. Ты чего согласился Ему санньясу давать?!» — «Правильно сделаете! Давайте, дорогие мои! У меня предлог будет санньясу Ему не давать.
Убейте меня, убейте меня сейчас! — У него внутри, в сердце у него не было и мысли о том, что он может дать санньясу. — Убейте меня, если хотите! Сделайте это ради Бога! Или лучше убедите Его.
Пойдите и убедите Его, что Он не должен санньясу принимать». И они подумали: «Действительно, что этот санньяси-то, он невинный на самом деле, Того надо убеждать». И они отрядили делегацию.
Делегация из этих самых-самых разумных членов, они пошли Ему объяснять, пошли к Нимаю Пандиту, Он приготовления какие-то делал, стали Ему объяснять: «Ты зачем санньясу принимаешь? Ты не знаешь, что такое санньяса?
Санньяса — значит спать на голой земле. Санньяса — значит совершать аскезу. Санньяса — значит отказаться от всего, что только можно, отречься. Зачем Тебе это нужно?
Кому это нужно?» И они какое-то время там были, потом вернулись обратно к толпе грустные. Те спросили: «Чего? Что случилось? Вы Ему объяснили? Вы сказали?
Что Он вам сказал?» Они сказали: «Мы-то Ему сказали, Он нам тоже сказал. И мы теперь тоже думаем: „Похоже, что нам тоже санньясу надо принимать“.
Он нам объяснил, что каждый должен санньясу принимать, и так убедительно говорил, что каждый к Кришне должен идти, а не тут наслаждаться». Они стали плакать: «Мы тоже решили санньясу принять». И тут привели Харидаса.
Так звали цирюльника, самого лучшего цирюльника в городе, самый опытный был. Послали за ним и сказали: «Хорошо, ладно, тут Нимай Пандит, Он санньясу хочет принять, Его обрить нужно».
Потому что волосы, они считаются теми путами, или теми узами, которые связывают человека с мирской жизнью, длинные волосы. И тот посмотрел на Нимая Пандита и сказал: «Его обрить? Его волосы?
Эти волосы обрить?» Он сказал: «Нет, ребята, нет, что угодно, только не это. Вы под монастырь меня хотите подвести? Мне что ли потом санньясу принимать придется, после того как я это сделаю? Как я жить после этого буду?
Это самые красивые волосы, которые я в жизни своей видел. У всех я повидал этих волос, сколько я их сбривал, но таких волос я не видел никогда.
Самое красивое, что есть во всей Вселенной, мне нужно это сбрить?» И он сказал: «Нет!» Рука у него задрожала, он заплакал и сказал: «Нет, не нужно». Нимай Пандит сказал: «Чего ты? Брей Меня, брей! Я к Кришне хочу, брей!
Я тебе приказываю!» И тот подумал и сказал: «Хорошо, обрею», как загипнотизированный.
До сих пор эти волосы, есть специальный мандир, Кешава-мандир, где волосы Нимая Пандита, обритые, они хранятся там, в Катве, есть специальный храм с этой реликвией.
И до сих пор, кода в Бенгалии делают драмы или во Вриндаване о том, как Нимай принимает санньясу, люди плачут. Нимай сел, и люди стали рыдать.
И этот взял, у него рука трясется, он взял бритву, чтобы обрить, но она не может прикоснуться к Его волосам. Люди плачут вокруг, обливаются слезами.
И тот было прикоснулся к Его голове, и в этот момент Нимай говорит: «Подожди, подожди, подожди! Мне потанцевать надо».
И Он стал танцевать, преданные стали… там несколько преданных было из Навадвипы, они пришли и стали киртан петь.
И вдруг все, все слезы куда-то прошли, все стали смотреть на то, как Он танцует, Нимай танцует перед принятием санньясы. Он час танцевал.
И тут Кешава Бхарати подошел к Нему, махнул: «Поздно уже, слушай, давай, нужно санньясу принимать. Уже время пройдет нужное. Ты что?» — «Ну хорошо, простите Меня».
Сел, и этот цирюльник подошел, чтобы сбривать волосы у Него, и он опять дотронулся бритвой и говорит: «Нет, нет, подождите!» Отложил бритву и сам стал танцевать, сам стал… Когда он дотронулся, эта бхава пришла к нему в сердце, и он стал плясать вокруг, и все стали плакать и все стали говорить: «Нимай, что Ты такой радостный?
Нимай, Ты знаешь, почему мы плачем? Мы плачем, потому что Ты смеешься.
Если б Ты плакал и думал: „Вот я сейчас санньясу буду принимать“, — мы бы, может быть, и радовались: „Так Ему и надо!“ Ты что радуешься?!» — «Я радуюсь, потому что Я к Кришне иду, а вы что плачете? Я не понимаю».
Ну, в общем, там долгая была история, и много было слез пролито, много было всего остального сделано, прежде чем Нимай санньясу принял. Там рядом с Ним был Чандрашекхар. Чандрашекхар — это Его дядя. Он пришел из Навадвипы.
Пятеро человек узнали, они вспомнили, Нитьянанда узнал, что в Катве хочет Чайтанья принимать санньясу. И Чандрашекхар Ачарья был с ними. И он был брат Шачи.
И Шачи его послала и сказала: «Иди туда, и ты должен мне вернуть моего сына, привези его обратно. Ты должен Его отговорить так или иначе, ты сможешь, Он тебя послушает».
И Нимай увидел этого Чандрашекхара, уже пожилой человек, дядя его, и сказал ему… Чандрашекхар Ачарья хотел было начать отговаривать Его: «Твоя мать мне сказала, Ты зачем ее оставил?
Ей шестьдесят семь лет, она старая (Шачи в то время шестьдесят семь лет было). У Тебя жена молодая, ей пятнадцать лет всего.
Ты на что ее оставляешь?» Нимай посмотрел на Чандрашекхара, улыбнулся и стал смеяться, Он сказал: «Дядя, как хорошо, что ты тут, как хорошо, что ты присутствуешь на Моей этой церемонии.
Я тебя назначаю главным на этой церемонии принятия санньясы. Теперь ты должен принести все вещи, которые необходимы. Давай, работай, работай». И тот посмотрел на Него и подумал: «Ну ничего себе! Что ж я сестре-то моей скажу?
Что ж я Шачи-то скажу? Она меня послала сюда, чтобы я Его обратно вернул, а я приду и скажу: „Я там главным был на Его церемонии, чтобы санньясу Он получал“.
Что я старушке-то… как я… что мне сказать ей придется?» Но Чайтанья сказал: «Ты чего? Ты посмотри, Я туда иду, и ты должен за Мной идти».
Тот ничего не смог сделать, он стал бегать, суетиться, приносить какие-то вещи, фрукты, еще что-то, всю эту церемонию проводить. И Кешава Бхарати дал Ему санньясу, и когда дал санньясу, люди, они не знали, что делать.
В этот момент Чайтанья понял всё. Понял, что, если Он Сам не спасет ситуацию, если Он не выйдет из положения, то от Кешавы Бхарати ничего не останется, его растерзают просто местные жители.
Он стал плясать, и они стали в обнимку с Кешавой Бхарати плясать. Это было завершение этой церемонии. И все люди пустились в пляс.
Они так плясали, что они забыли, что произошло, что с ними случилось, куда, почему, причем они присутствовали при этом. И пока они плясали, Чайтанья ушел так, чтобы никто не заметил, тайком, чтобы опять никто не увидел.
Взял пять своих спутников и сказал: «Мы идем во Вриндаван! У нас одна дорога. Мы оставили все позади: длинные волосы, материальные привязанности. Мы идем во Вриндаван! Это наш путь». Вот. Это наш путь с вами.
Мы оставили все, или пытаемся оставить, и идем во Вриндаван. И при этом, чтобы попасть туда, во Вриндаван, мы должны научиться чувствовать правильно. Что-то уже поздно слишком. Спасибо большое! Шрила Прабхупада ки джай!
Гоура премананаде! Харибол!